Неточные совпадения
Один прислал шкатулку,
черную, лакированную, с золотыми рельефами
храмов, беседок, гор, деревьев.
С ним хорошо было молчать — сидеть у окна, тесно прижавшись к нему, и молчать целый час, глядя, как в красном вечернем небе вокруг золотых луковиц Успенского
храма вьются-мечутся
черные галки, взмывают высоко вверх, падают вниз и, вдруг покрыв угасающее небо
черною сетью, исчезают куда-то, оставив за собою пустоту.
В внутренности
храма Сусанну несколько поразило, что молящиеся все почти были чиновники в фрачных вицмундирах с
черными бархатными воротниками и обшлагами и все обильно увешанные крестами, а между этими особами размещалась уже более мелкая служебная сошка: почтальоны в форменных и довольно поношенных, с стоячими плисовыми воротниками, сюртуках и с невинными кортиками при бедрах своих.
Народ густыми нарядными массами повалил из
храма, мешаясь с
черной одеждою монашенок.
Новость и неизвестность его положения, огромный
храм с иконостасом, украшенный щедро золотом и драгоценными каменьями, на которых играл свет восковых свечей и лампад, поражающее пение, стройный ряд монахов в
черной одежде, торжественное спокойствие, с каким они молились Богу — словом, вся святость места ясно говорила за себя и невольно заставляла пасть во прах и молиться усердно. Несмотря на то, что вечерня продолжалась часа три, Михаил Андреевич не почувствовал ни утомления, ни усталости.
Густой,
черный вуаль Флоры, никогда не открывавшийся на улице и часто спущенный даже в темном углу церкви, был поднят, когда она стояла посреди
храма у изголовья гроба своей матери.
Но церковь была почти не освещена, только в алтаре да пред иконами, особо чтимыми, рассеянно мерцали свечи и лампады, жалобно бросая жёлтые пятна на
чёрные лики. Сырой мрак давил людей, лиц их не было видно, они плотно набили
храм огромным, безглавым, сопящим телом, а над ними, на амвоне, точно в воздухе, качалась тёмная фигура священника.
Он действительно прямо из своих покоев прошел в церковь внутренним ходом, надев простое монашеское платье. Увидев, что
чернь стремится в
храм, Амвросий приобщился святых тайн и затем спрятался на хорах церкви. Бунтовщики кинулись в алтарь и стали всюду искать свою жертву.
Ты восстановляешь его, снова служишь ему с благоговением, приносишь чистые жертвы, достойные божества, созидаешь ему
храм до неба; но
чернь говорит: «Кумир осквернен» — и бежит поклоняться другим богам.
День уже вечерел;
черные тучи собрались со всех сторон и повисли над
храмом; бушевал ветер, и оторванный лист железа на кровле, стоная, раздирал душу.
И затем, дорогая, вы вступили на стезю порока, забыв всякую стыдливость; другая в вашем положении укрылась бы от людей, сидела бы дома запершись, и люди видели бы ее только в
храме божием, бледную, одетую во все
черное, плачущую, и каждый бы в искреннем сокрушении сказал: «Боже, это согрешивший ангел опять возвращается к тебе…» Но вы, милая, забыли всякую скромность, жили открыто, экстравагантно, точно гордились грехом, вы резвились, хохотали, и я, глядя на вас, дрожала от ужаса и боялась, чтобы гром небесный не поразил нашего дома в то время, когда вы сидите у нас.
Звонили к вечерни; монахи и служки ходили взад и вперед по каменным плитам, ведущим от кельи архимандрита в
храм; длинные,
черные мантии с шорохом обметали пыль вслед за ними; и они толкали богомольцев с таким важным видом, как будто бы это была их главная должность.
Прямой, высокий, вызолоченный иконостас был уставлен образами в 5 рядов, а огромные паникадила, висящие среди церкви, бросали сквозь дым ладана таинственные лучи на блестящую резьбу и усыпанные жемчугом оклады; задняя часть
храма была в глубокой темноте; одна лампада, как запоздалая звезда, не могла рассеять вокруг тяготеющие тени; у стены едва можно было различить бледное лицо старого схимника, лицо, которое вы приняли бы за восковое, если б голова порою не наклонялась и не шевелились губы;
черная мантия и клобук увеличивали его бледность и руки, сложенные на груди крестом, подобились тем двум костям, которые обыкновенно рисуются под адамовой головой.
В это время с крыльца
черной избы открылся перед художником вид места, на котором предполагалось строить
храм Успения. И он задумался, улетев туда мыслью и сердцем.
Он все еще искал Москвы, столицы великого княжества, с ее блестящими дворцами, золотыми главами величественных
храмов, золотыми шпилями стрельниц, вонзенных в небо, и видел перед собою, на снежном скате горы, безобразную груду домишек, частью заключенную в сломанной ограде, частью переброшенную через нее; видел все это обхваченное
черною щетиною леса, из которого кое-где выглядывали низенькие каменные церкви монастырей.
Потом, с тем же пением, старшие жрецы вынесли из святилища статую богини, теперь уже не закрытую наосом. Но
черная мантия, усыпанная золотыми звездами, окутывала богиню с ног до головы, оставляя видимыми только ее серебряные ноги, обвитые змеей, а над головою серебряный диск, включенный в коровьи рога. И медленно, под звон кадильниц и систр, со скорбным плачем двинулась процессия богини Изиды со ступенек алтаря, вниз, в
храм, вдоль его стен, между колоннами.
Отворили
храмы святые, подняли образа чудотворные, служители Божии преклонили колена и начали упрашивать силы небесные о здоровье матушки нашей великой княгини, но, знать, Богу не угодно было ниспослать ей милостей Своих — тело ее
почернело как вороново крыло и отекло так, что и рассказать невозможно.
Наряду с куполами
храмов Божьих, подъезжавших и подходивших поражали высившиеся на площади, одна подле другой, несколько виселиц. Тут же были срубы с плахами и топорами наготове, чернелось и место для костра. Виселицы и срубы были окрашены в
черную краску и выстроены прочно, видимо изготовленные на многие годы.
Вокруг монахини
чёрной толпой — словно гора рассыпалась и обломками во
храме легла. Монастырь богатый, сестёр много, и всё грузные такие, лица толстые, мягкие, белые, как из теста слеплены. Поп служит истово, а сокращённо, и тоже хорошо кормлен, крупный, басистый. Клирошанки на подбор — красавицы, поют дивно. Свечи плачут белыми слезами, дрожат их огни, жалеючи людей.
Лучи заходящего солнца широкою струею лились сверху сквозь узкое окно купола и освещали морем блеска один из приделов; но они слабели все более и более, и чем
чернее становилась мгла, густевшая под сводами
храма, тем ярче блистали местами раззолоченные иконы, озаренные трепетным заревом лампад и свечей.
В сквере около
храма Христа Спасителя они сели на гранитный парапет над площадью Пречистенских ворот. Внизу, за спиною, звеня и сверкая, пробегали красноглазые трамваи, вспыхивали синие трамвайные молнии, впереди же была снежная тишина и
черные кусты, и тусклым золотом поблескивали от огней внизу главы собора. Говорили хорошо и долго.
И шаги по каменному полу, и мелькание
черной рясы, и ее шорох увеличивали торжественность, возможную только в
храме божием и которую испытал всякий, с чистой душою входивший в церковь.
Собор внутри был полон таинственной, тяжелой тьмы, благодаря которой стрельчатые узкие окна казались синими, а купол уходил бесконечно в вышину. Пять-шесть свечей горело перед иконами алтаря, не освещая
черных старинных ликов и лишь чуть поблескивая на ризах и на острых концах золотых сияний. Пахло ладаном, свечной гарью и еще той особенной холодной, подвальной сыростью древнего
храма, которая всегда напоминает о смерти.
И вдруг пустынный
храм в дичи передо мной;
Заглохшая тропа; кругом кусты седые;
Между багряных лип
чернеет дуб густой
И дремлют ели гробовые.
Две-три семьи как тени бродят
Средь голых стен; но дороги
Для них родные очаги,
И
храм отцов, от моха
чёрный,
Над коим плавные круги,
Паря, чертит орёл нагорный…
Где светлый ключ, спускаясь вниз,
По серым камням точит слёзы,
Ползут на
чёрный кипарис
Гроздами пурпурные розы.
Сюда когда-то, в жгучий зной,
Под тёмнолиственные лавры,
Бежали львы на водопой
И буро-пегие кентавры;
С козлом бодался здесь сатир;
Вакханки с криками и смехом
Свершали виноградный пир,
И хор тимпанов, флейт и лир
Сливался шумно с дальним эхом.
На той скале Дианы
храмХранила девственная жрица,
А здесь над морем по ночам
Плыла богини колесница…